Константин Смелый

Братья и сёстры по нелёгкой борьбе за единственно верное пихалово!

Пишу вам по выделенной линии через двенадцатое измерение, чтоб поделиться опытом борьбы с половыми извращениями.

У вас там кое-кто умный тоже просёк уже, что число вселенных стремится к бесконечности. И каких, скажу я вам, среди них только нет. Есть универсумы без Гитлера, есть без тараканов, есть без Филиппа Киркорова. В одних албанский вместо английского, в других Америка размером с Лихтенштейн. Или вообще нету Америки – один Советский Союз во всю Солнечную систему, и все хотят слетать на Марс в командировку, потому что там туалетную бумагу дают и гарнитуры из капгалактик. Чаще, правда, без выигрыша попадаются вселенные: жиденькое излучение и квантовые флуктуации на триллион световых лет. И никаких половых извращений.

Нашу вселенную от вашей на первый взгляд вообще не отличишь. Зато на второй взгляд обомлеешь: оба на! О дивный параллельный мир! Ни пидоров нет, ни лесбиянок! Если кто живёт половой жизнью, то как положено: мальчики с девочками, мальчики с мальчиками, девочки с мальчиками, девочки с девочками. Никакого тебе гомосексуализма, накакого гетеросексуализма – один сплошной сексуализм! Straight только way, gay только mood, а голубой – вагон, преимущественно.

Но не спешите завидовать, о дорогие обитатели вашей вселенной. Ибо в том-то, сука, и дело, что не все живут половой жизнью.

-
Когда-нибудь (совсем поздно, в необратимую пустоту) я напишу то, что больше всего хочу написать сейчас. Прямым текстом.

Перчатки нашёл грузноватый Миша тридцати девяти лет, зубной врач. Они лежали в кафе посреди шведского города, где я живу. В другой день Миша решил бы, что место занято, и выбрал бы другое. И жанровую прозу я писал бы не про него, а про пакистанского студента Захида Икбала, который случайно влюбился в прекрасную шведку семнадцати лет, влюблённую (пока) только в лошадей.

Но была суббота, начало второго. Час пик в прилегающем торговом центре. Перчатки лежали на последнем незанятом стуле. У единственного пустого столика. Взмыленный Миша покрутил головой, потоптался для приличия секунды четыре и опустил поднос на край столика. Рядом положил шапку. Хрустящие пакеты с покупками прислонил к стеклянной стене.

За стеклянной стеной, на длинном балконе, лежал ослепительный снег.

Миша размотал шарф. Снял пальто и повесил на спинку стула. Утёр потный лоб. Оглянулся ещё раз. Люди, занявшие все остальные места, говорили о своём на своих языках: шведском, английском и неизвестном. На диванах в центре зала гоготали подростки. Взъерошенный сухопарый старик в красном галстуке, который по выходным пьёт апельсиновый сок у выхода на балкон, пил апельсиновый сок у выхода на балкон. Из нагрудного кармана его шоколадного пиджака свисал розовый платок.

Миша наклонился, чтобы взять перчатки и переложить на краешек стола. Перчатки были женские: тонкие и лёгкие. Вернее, тонкими и лёгкими они казались, пока не попали в радиус действия носа. Там, в радиусе, они мгновенно стали изящны и невесомы.

Миша невольно поднёс перчатки ближе к лицу – для верности. Его нос хлюпал и барахлил с начала ноября. С того же времени на свете мало чем пахло. Вся еда была на один скандинавский вкус. Даже на работе, в четверг, когда явился и разинул рот Буссе Турессон, убеждённый прожигатель пенсии, и Миша привычно выудил из-за его губы два пакетика сосательного табака, – даже тогда нос не почувствовал ничего.

Но от Буссе Турессона предохранял ещё и салатовый намордник из оптимальной ткани, рекомендованной Союзом шведских стоматологов. От перчаток берегли да не уберегли только сопли. Зря Миша посмеивается над японцами из новостей (которые там массово ходят по японским улицам в белых масках). Последуй он в тот день японскому примеру, обмотайся спасительной марлей, заткни ноздри ватой – и к этому абзацу Захид Икбал, не помня себя от радости, уже вылетал бы из кондиционированного генконсульства Швеции обратно в удушливый Исламабад, с упоительной шенгенской визой в зелёном паспорте, засунутом под рубашку от греха подальше.

Миша присел, так и не положив перчатки на стол. Сложные психосоматические процессы сдавили ему горло. Усилилось потоотделение. В ход едва не пошли слёзные железы. Через восемнадцать секунд смятения Миша почувствовал, что перчатки начинают размокать у него в пальцах. Устыдившись и перепугавшись (в равных долях), он разжал руку, отдёрнул её за спинку стула и держал там, пока не устыдился и этого.

Жена от Миши цивилизованно ушла минувшей весной. Переехала к мелкому железнодорожному начальнику Сёрену Вальгрену. Дочка теперь жила на два дома: неделю в Мишиной квартире над пиццерией «Pizza Mio» (sic), со стиральной комнатой в подвале соседнего подъезда; неделю в трёхэтажном коттедже Сёрена Вальгрена на берегу озера, с потешным домиком и японским садом. Но дело было не в жене и не в дочке. Даже не в трёхэтажном коттедже.

Сколько раз я это видел. Сядет человек за кухонный стол или за клавиатуру, чтоб сказануть о специфике текущего этапа борьбы за всё хорошее, и первым делом сетует, что на всё плохое нынче не ставят опознавательных знаков.

Хорошо им, дескать, было в сорок первом под Москвой: там в немецкой форме зло ходило, абсолютное. Или вон когда Пастернака травили: кто подписался, тот мерзавец, а кто отказался, тот приличный человек. Формальный критерий – не придерёшься. Не то теперь. Теперь поймёшь разве, что такое, когда закипает вода в пулемёте? Все вокруг какие-то неоднозначные и многоплановые. Только подумаешь: «Негодяй!» – а он, оказывается, больницу детям построил в свободное от распила время. И главное, чем он остальных-то хуже? А если кто за него чего подписал или в ролике снялся по собственному желанию, так он же не за распил снимался! Помилуйте. Он за больницу для детей снимался, за Большой театр и за стабильность. Напрасно вы одной краской мажете. Все мы разных оттенков серого.

И ведь святая истина: ни под какими знамёнами не ходят с рогами и копытцами. Все мы человеки, неоднозначные и многоплановые, по любую сторону любых баррикад. Все хотим, как лучше.

Только методы разнятся. И чудесная специфика нынешнего этапа борьбы за всё хорошее заключается в том, что каждому приходится делать выбор. Один из трёх.

Выбор № 1

Я за всё хорошее. Мне всё равно, какими методами.

Выбор №2

Я за всё хорошее. Ради всего хорошего можно лицемерить, лгать, мухлевать, фальсифицировать, подкупать, подкупаться, нарушать закон и принуждать к нарушению закона.

Выбор №3

Я за всё хорошее. Ради всего хорошего много чего можно сделать. Нельзя только лицемерить, лгать, мухлевать, фальсифицировать, подкупать, подкупаться, нарушать закон и принуждать к нарушению закона.

Первое выбирают те, кому всё равно. 4 марта эти неоднозначные люди не пойдут на выборы.

Второе выбирают те, кто поддерживает Путина. 4 марта эти многоплановые люди проголосуют за Путина.

Третье выбирают те, кто за честность и соблюдение закона. 4 марта эти люди разных оттенков серого пойдут на избирательный участок и проголосуют против Путина – любым доступным способом.

Вот он, редкий момент кристальной ясности, о котором так долго тосковала интеллигенция за кухонными столами и клавиатурами. Спасибо нынешней российской власти и лично господину Путину. За последние двенадцать лет этой компании удалось грандиозное: поддержка кандидата Путина из обыкновенного мнения превратилась в непрошибаемый формальный критерий подлости, невежества, подобострастия и нравственной слепоты – нужное подчеркнуть.

Нам осталось всего лишь сделать выбор.

— Не буду я в это играть, — говорит Михаил Прохоров, — это нечестно.

— И что, с патриархом не будете на службе стоять?

— Нет, не буду, — отвечает Прохоров."

2) "А как насчёт православных ценностей? В бога верите?

— Нет. Я не церковный человек. Атеист.

— Воинствующий?

— Нет, скорее вежливый.

— Как вы думаете, зачем вообще всё это?

— Что "это"?

— Весь мир.

— Существует много теорий."

("Сноб", февральский номер, интервью брала Ксения Соколова.)

3) Ну и сестра евонная. Дык ёлы-палы.

Но есть вещи похуже административной и уголовной ответственности. Есть отвращение. Есть презрение и ненависть.

Их нужно припасти для других.

Презрение и нерукопожатность стоит приберечь для организаторов и бенефициантов. Для обеспеченных, не знающих нужды подлецов, которые имеют от преступления прямую выгоду и сознательно толкают на него подчинённых. Чем выше должность, тем непростительней, абсолютней зло. Директор, вдохновенно организующий у себя в школе массовый подлог сразу на трёх участках, чиновник, спускающий преступные директивы, глава избиркома, закрывающий глаза на вопиющие нарушения, - они должны не просто получать условные сроки или даже сидеть в тюрьме. Их нужно презирать – холодно, открыто и безо всякого снисхождения, – пока не отсидят, пока не попросят прощения, пока не заслужат этого прощения борьбой с другими махинаторами.

Ненависть же полагается верховным жуликам. Ненавидеть стоит тех, кто может обрушить всероссийскую круговую поруку одним публичным выступлением, но не делает этого. Более того – искренне считает это нежелательным.

Один из признаков нормального человека в том, что ему трудно ненавидеть. Когда нормальный человек смотрит по сторонам, он видит очень много людей - не очень хороших и не очень плохих, вроде себя самого, - и отдельные кучки профессиональных мерзавцев с записными ублюдками во главе. Их мало, этих искренних подлецов. Ненависти на них хватит. Но хватит без лихвы. Важно не промахнуться.

Ославить нужно всех. Одни раскаются и отмоются довольно быстро. Потому что они ещё люди. Другим понадобится целая жизнь. Потому что они уже мерзавцы.

А третьим поздно отмываться. Третьих уже не отмоешь. Путин, Медведев, Чуров, Сурков, Сечин. Ещё несколько десятков человек. Эти не просто преступники. Это люди, которые ведут страну к катастрофе. Мерило подлости. Олицетворённое зло. Зло высшей пробы.

Давайте не забывать об этом.